_________________________________

страница [1] [2] [3] [4] [6] [7] [8] [9] [10]
 

[5]

Сугробова я застал в совершенно разобранном состоянии. В кальсонах и майке сидел он у обеденного стола и ронял мелкие слезы на страницы раскрытой книги. Увидев меня, встрепенулся, схватил с коленей просторное банное полотенце и спрятал в него лицо. Я перевернул книгу обложкой вверх. Пушкин. Маленькие трагедии.

"Самый никчемный поэт в русской литературе, – пробубнил Сугробов сквозь полотенце. – Он, и еще Ахматова. Ненавижу!.. Пушкин вообще не поэт – ни одной метафоры, даром, что рифмовать мастак. А Ахматова всю свою славу взяла бедром".

Я осторожно присел с другой стороны стола. Дора Исааковна принесла чайник и блюдце сухариков.

"Цветаева!.. – продолжал Сугробов. – Вот это – поэт. Никакого бедра, а целый мир!"

Я осторожно заметил, что мысль по поводу Ахматовой и Цветаевой не нова – ее когда-то высказал, кажется, Нагибин. Правда, не в такой категоричной форме. Что же касается Александра Сергеевича, то…

Сугробов распахнул полотенце, обнажив лицо зареванной Бабы Яги, подпрыгнул, схватил со стола книгу и с размаху вонзил ее в стеллаж.

 "Вы в этом ничего не понимаете! – заявил он. – Я вторые сутки перечитываю Пушкина и не нашел ни одной стоящей строфы. Сплошное рифмоплетство… Его недосбросили с корабля современности! Надо исключить эти вирши из всех школьных программ! И Шленского тоже!.."

"Как от проказницы Зимы, запремся также от Чумы!.. – проблеял он, кривляясь. – Такие стихи я писал в школьную стенгазету… Я даже лучше писал! Вот, например, такое…"

Левую ладонь Сугробов опустил на спинку стула, правую заложил за лямку майки. Его босые ноги с покрытыми редкой рыжей шерстью большими пальцами, соединились в третьей позиции. Он тряхнул воображаемой шевелюрой, сделал глубокий вдох и провыл:

       Меж палачей и хлеборобов,
       Меж колыбелей и гробов,
       Стою,как пень среди сугробов,
       Как Моисей среди рабов…"

 "Знаете, что меня бесит в музыке Петручиани? – спросил он однажды. – Дикая, неестественная любовь к жизни. Если бы это не было так оскорбительно по отношению к покойному, я бы назвал его просто уродом, а не пианистом. Неужели всем, кто вот-вот сыграет в ящик, полагается так любить жизнь? А остальным что? Наоборот? Вот моя бывшая жена, как ее, Кира-секира, тьфу ты, мать… б-р-р-р-р… Да-с… Так вот, она терпеть не может жизнь в любых ее проявлениях. Ее тошнит от одного вида пробивающегося к свету лукового пера… Долго проживет, стерьвь!.."

[к странице 4] [к странице 6]


2007 © Copyright by Eugeny Selts. All rights reserved. Produced 2007 © by Leonid Dorfman
Все права на размещенные на этом сайте тексты принадлежат Евгению Сельцу. По вопросам перепечатки обращаться к
автору